Untitled

Она красит губы, чтоб скрыть, как дрожат углы,

В её светлой комнате стены черны от золы.

Ей тридцать, сорок... не важно, какой календарь,

Внутри неё плачет ребёнок, попавший в пожар.

Ей делают больно привычно, как будто так надо,

Словами, как бритвой, лишая последнего взгляда.

А она лишь сжимается, пряча лицо в ладони,

И тонет, в своей доброте бесконечной тонет.

(Припев)

У этой женщины сердце из хрупкого льда,

Его разбивают, и вместо крови — вода.

Она прощает за то, за что нужно убить,

Она просто хочет... хоть кем-то замеченной быть.

Эта боль распирает грудную клетку изнутри,

Она шепчет: «Пожалуйста, просто меня не три...»

Но её стирают об острые грани измен,

Пока она молит о счастье у каменных стен.

(Куплет 2)

Её предают по утрам, за чашкой чая,

А она улыбается, боли не замечая.

«Ну что ты, — бормочет, — бывает, я всё поняла»,

И снова сгорает в объятиях горького зла.

Внутри неё — девочка в рваном платьице белом,

Которая мелом рисует на сердце горелом.

Она не умеет кричать, не умеет давать отпор,

Прощение — это её смертный приговор.

(Бридж)

Её доброта — это яд, что она пьёт сама,

От этого холода в жилах настала зима.

Ей снова вонзили под кожу тупое стекло,

А она говорит: «Ничего... мне почти повезло».

(Припев)

У этой женщины сердце из хрупкого льда,

Его разбивают, и вместо крови — вода.

Она прощает за то, за что нужно убить,

Она просто хочет... хоть кем-то замеченной быть.

(Аутро)

(Едва слышно)

Маленькая...

Тихая...

Сломленная совсем.

Она всё простила.

Но больше не верит... ничем.