Untitled

Она красит губы, чтоб скрыть, как дрожат углы,
В её светлой комнате стены черны от золы.
Ей тридцать, сорок... не важно, какой календарь,
Внутри неё плачет ребёнок, попавший в пожар.
Ей делают больно привычно, как будто так надо,
Словами, как бритвой, лишая последнего взгляда.
А она лишь сжимается, пряча лицо в ладони,
И тонет, в своей доброте бесконечной тонет.
(Припев)
У этой женщины сердце из хрупкого льда,
Его разбивают, и вместо крови — вода.
Она прощает за то, за что нужно убить,
Она просто хочет... хоть кем-то замеченной быть.
Эта боль распирает грудную клетку изнутри,
Она шепчет: «Пожалуйста, просто меня не три...»
Но её стирают об острые грани измен,
Пока она молит о счастье у каменных стен.
(Куплет 2)
Её предают по утрам, за чашкой чая,
А она улыбается, боли не замечая.
«Ну что ты, — бормочет, — бывает, я всё поняла»,
И снова сгорает в объятиях горького зла.
Внутри неё — девочка в рваном платьице белом,
Которая мелом рисует на сердце горелом.
Она не умеет кричать, не умеет давать отпор,
Прощение — это её смертный приговор.
(Бридж)
Её доброта — это яд, что она пьёт сама,
От этого холода в жилах настала зима.
Ей снова вонзили под кожу тупое стекло,
А она говорит: «Ничего... мне почти повезло».
(Припев)
У этой женщины сердце из хрупкого льда,
Его разбивают, и вместо крови — вода.
Она прощает за то, за что нужно убить,
Она просто хочет... хоть кем-то замеченной быть.
(Аутро)
(Едва слышно)
Маленькая...
Тихая...
Сломленная совсем.
Она всё простила.
Но больше не верит... ничем.