Untitled

Сырой Бруклин, хуй пойми — день или ночь,

Дома сдавили бетонной тоской.

Осень опять в голове как дурной рабочий,

Что стучит по нервам стальной кувалдой.

Автобус мчит в ебеня под дождём,

Грязный ветер ебёт карманы.

Мы живём — но как будто в кредит,

И моральный долг давно просранный.

И всё заебало до чёртиков, бля,

Ни солнца, ни тепла — хуйня.

Но всё же однажды пробьются облака,

Знаю — всё не сломает меня.

Олежа, держись,

Ты же боец, не сдавайся, родной.

Даже если весь этот мир

Играет с тобой не по правилам, злой.

Кэтс-авеню, мокрые ступени метро,

Все бегут нахуй, будто спасают планету.

Но никто не спасёт твоё сердце, браток,

Если сам себя не подымешь к рассвету.

Бруклин шипит, как жир на сковородке,

Каждый день — новый шанс, если честно.

Но порой остаётся лишь мат на лодке,

И вино из бodega вместо нежности.

И всё заебало — ну что за проклятие?

Сижу в промёрзшем проклятом платье осени.

Но я знаю: окно сорвёт сквозняком

И свет вломится полностью.

Олежа, держись,

Слышишь? Не смей падать вниз.

Хоть мелкий луч света —

Их не хватит, чтоб нас добить.

Когда город плюёт тебе в душу,

Ты пошли его нахуй — и дыши.

Этот мир не добьёт, если ты не позволишь —

Твой внутренний бог ещё жив.

И пускай всё заебало, и холод трещит,

И дождь как пиздец — бесконечно летит.

Но однажды проснёшься — а солнце в окно:

«Ну что, брат, я пришло. Пошли на хуй все тени».

Олежа, держись —

Ты не один.

Ты в Бруклине. А Бруклин — жив.